August 23rd, 2012

боярин смеётся ("петр первый")

К. Леонтьев о двух громких судебных процессах 19-го века.

Оригинал взят у tornado_84 в К. Леонтьев о двух громких судебных процессах 19-го века.
 Перед нами, например, две женщины, игуменья Митрофания (вдобавок и баронесса) и акушерка Засулич. Митрофания виновата, а Вера Засулич права. Пожилую заслуженную женщину, увлекшуюся деятельным характером и желанием обогатить любимое ею религиозное учреждение, никто не жалеет; Веру Засулич, решающуюся на политическое убийство из-за коммунистических сочувствий, жалеют все и делают ей безумную овацию!
 Но вообразим себе иное настроение русской интеллигенции, к которой принадлежали бы и судьи, и адвокаты, и обвинители, и публика, и часть присяжных.
 Вообразим себе, что настроение общества было бы консервативное, представим себе, что великодушие правительства, давшего такие свободные суды, обращено было бы на людей солидных, умно-скептических, т.е. в Европу и в благо демократии не очень влюбленных, и даже из знания европейской истории извлекающих совсем не то, что обыкновенно у нас извлекается... Вообразим себе, что было бы тогда?.. Прежде всего нашлись бы люди, которые поспешили бы, по собственной инициативе, убедить высшее духовное начальство московской епархии - наказать поскорее игуменью духовным строгим судом и избежать всячески публичного скандала...
 Светсткий суд медлил бы нарочно, для избежания огласки. Публика боялась бы, чтобы игуменья не попала на скамью подсудимых. Но положим - приостановить дело, замять его с некоторой формальной несправедливостью и с большим государственным тактом - оказалось бы невозможным. Игуменью судят гласным судом... Но как?..
 Все смущены (хотя бы и притворно - и то хорошо; ибо притворство в этом случае доказывает только почтение к известному принципу)... Председатель ведет сессию, по возможности, в пределах закона, благоприятно для подсудимой; он не позволяет адвокатам и прокурорам говорить против монастырей вообще. Судьи не обращаются к набожной старушке, сказавшей - "матушка мне так приказала" (или "благословила") с насмешливым вопросом: "А разве у вас своего разума нет?".. Никто не позволяет себе таких публичных возгласов: "Монастыри отделяют себя от мира высокими стенами, но обществу надо себя ограждать от них (т.е. от их злоупотреблений)..."  Так, кажется, воскликнул один из обвинителей. 
Личное самолюбие ораторов, обвиняющих игуменью или защищающих ее противников, оставляется немного (хотя немного) в стороне до другого случая - из гражданского, охранительного чувства; защита удачна, обвинение мягко и уклончиво. Преступление признано недоказанным... Публика ликует. Вот что случилось бы, если бы дух общества русского не любил бы переходить налево за черту новых учреждений, если бы большинство, начиная от руководящих судей и кончая праздными зрителями, любило бы, чтило бы Православие, верило бы в святость сана, независимо от личных немощей
 И если бы в таком обществе и осудили бы Митрофанию, по невозможности оправдать ее, то это бы сделали так, как сделали Иафет и Сим, т.е. отвернувшись, покрыли бы наготу отца, а наша интеллигенция поступила при этом процессе как цинически глумящийся, гнусный Хам.
 "Так ее и надо! Так! Вот так! Она баронесса! Она игуменья! Так ее! Так!"
 Игуменью Митрофанию за подлог юридически "травят". Вере Засулич, посягавшей на жизнь энергического градоначальника, устраивают апофеоз.
 За что же стреляла она в градоначальника? Влюблена она была, что ли, в того политического арестанта, которого генерал Трепов высек за дерзость в тюрьме? Не была ли она с ним в любовной связи? Ничуть. Тогда бы к ней, вероятно, были бы построже. Но она не имела никаких личных отношений с этим арестантом и хотела убить градоначальника во имя "равенства и свободы". Ее оправдали, ей сделали блистательную овацию. В петербургских газетах писали, что выстрел ее из револьвера будет иметь значение, как поворотная точка, после которого политических арестантов или совсем не будет, или они будут иметь право грубить безнаказанно начальству. Речь защитника Александрова, даже в ораторском и литературном смысле вовсе не замечательная, размазанная, аляповатая, лубочная, нравится петербургской публике и увлекает ее... Судят вовсе не убийцу, не Веру Засулич, а жертву ее, т.е. судят генерала Трепова... Веру Засулич выносят на руках и т.д.
 Тут уж, во всем этом, нельзя никак видеть либерализма наивного, а  надо видеть именно злонамеренный либерализм...
 Любопытно было бы вообразить тех же самых двух женщин: игуменью Митрофанию и акушерку Засулич перед судьями неевропейского духа, перед судом мужиков или старинных купцов Островского. Такие судьи, имеющие не либерально-европейский, а свой собственный русско-византийский общественный идеал, отнеслись бы к делу совсем иначе. Игуменью Митрофанию они бы поняли и, осуждая ее, быть может, старались бы смягчить ее наказание; и ни в каком случае они бы не срамили ее сана с низким злорадством неверующих людей... Веру Засулич они бы просто и понять бы не могли, и наверно - или сослали на каторгу, или бы жестоко наказали ее телесно... Из двух зол мужики и купцы Островского скорее бы поняли подлог, чем эту ненависть к властям предержащим, которую обнаружили в деле Засулич и действующие лица, и публика, и печать петербургская... Почему же общественное мнение самого нерусского из всех городов России должно быть непременно правильнее мнения стольких миллионов истинно русских людей, оттертых от непосредственного соприкосновения с правительством своим?..
К.Леонтьев. Избранное. М. 1993. Чем и как либерализм наш вреден? С. 181-184.

А теперь вопросы - к тем, кто дочитал-таки. Каким был бы приговор несколько дней назад, если бы судил суд присяжных?  И кого вообще судили на этом процессе - подсудимых или "патриарха Гундяя"?

Дело Засулич более-менее всем известно. Дело игумении Митрофании - Дело игуменьи Митрофании - История реформ