Andrei Kirilenkov (angreencroc) wrote in christ_civ,
Andrei Kirilenkov
angreencroc
christ_civ

Categories:

Томас Мертон. Краткое жизнеописание.

Друзья, первый и обещанный пост в наше уважаемое сообщество: статья о Томасе Мертоне, кот.я писал для Науки и Религии. В журнале она вышло немного покореженной. Здесь я, конечно же, размещаю полный авторский вариант.

Приходится разбивать на части, т.к.текст получился слишком большим.
---

Томас Мертон: начало знакомства
....

В декабре 1941 г. монастырь ордена траппистов в американском штате Кентукки пополнился двумя новыми послушниками. Один из них не выдержал тягот монашеской жизни и вскоре вернулся в мир, а второй остался. Оставшимся был Том Мертон - 27-летний коренастый, голубоглазый, светловолосый, очень живой и общительный молодой человек, всего три года назад крестившийся в католичестве, преподаватель английской литературы, выпускник Колумбийского университета в Нью-Йорке, уже известный в литературных и издательских кругах, некогда несусветный повеса, душа ночных дружеских сборищ, страстный любитель кино, джаза и пива. Отпущенные ему вторые 27 лет жизни Мертон не покидал своего монастыря. Одно это говорит о том, что он оказался в нем по призванию свыше. Если бы, как пишут некоторые биографы, он стал монахом ради острых ощущений или по какой-либо иной внешней причине, он не выдержал бы и месяца суровой монашеской жизни.
....


Томас Мертон: начало знакомства
Томас Мертон – столь яркая и значительная фигура в христианском, и не только, мире только что минувшего ХХ в., что краткая журнальная статья не может дать о нем полного и достаточно ясного представления. Поэтому, рассказывая о нем, я ограничусь лишь основными фактами его биографии и рассказом о тех его дарах, благодаря которым он вызывает в людях неослабевающий интерес. Начну же я прямо с середины его жизненного пути.
В декабре 1941 г. монастырь ордена траппистов в американском штате Кентукки пополнился двумя новыми послушниками. Один из них не выдержал тягот монашеской жизни и вскоре вернулся в мир, а второй остался. Оставшимся был Том Мертон - 27-летний коренастый, голубоглазый, светловолосый, очень живой и общительный молодой человек, всего три года назад крестившийся в католичестве, преподаватель английской литературы, выпускник Колумбийского университета в Нью-Йорке, уже известный в литературных и издательских кругах, некогда несусветный повеса, душа ночных дружеских сборищ, страстный любитель кино, джаза и пива. Отпущенные ему вторые 27 лет жизни Мертон не покидал своего монастыря. Одно это говорит о том, что он оказался в нем по призванию свыше. Если бы, как пишут некоторые биографы, он стал монахом ради острых ощущений или по какой-либо иной внешней причине, он не выдержал бы и месяца суровой монашеской жизни.
Траппистский орден – самый строгий по уставу из католических орденов. В середине XX в. в его монастырях все делали своими руками с помощью средневековых орудий, не имели никакого личного имущества, спали все в одном помещении на досках, застеленных соломой, молились в храме по восемь часов в день (это и сейчас так; первая служба начинается в 3 утра), большую часть года проводили в строгом посте и даже молчании (чтобы общаться на работе и богослужении, хватало около четырехсот жестов), телевизора не смотрели, радио не слушали, газет не читали, писем писали по четыре в год (на великие праздники), летом страдали от жары, а зимой мерзли. Но все это не тяготило Мертона, хотя к такой жизни он был совершенно не приспособлен. Осенью 1942 г. он писал друзьям, что чувствует себя дома и что главное для него – «ходить перед Богом, жить Его волей, дышать Им, как дышат и живут воздухом и хлебом».
Перевернувшее душу обращение Том пережил осенью 1938 г. Тогда, после первого же посещения церковной службы он отчетливо ощутил, что внутри него «все запело миром, силой, уверенностью», что Бог позвал его «из Своих неисследимых глубин». Вскоре один из его преподавателей приметил в своем новом студенте особую внутреннюю глубину и подумал про себя, что тот призван к священству. Спустя ровно год, осенью 1939 г., Том, у себя дома, подавая кофе друзьям, с которыми он до раннего утра просидел в ночном клубе, вдруг неожиданно для всех обмолвился: «знаете, я, пожалуй, уйду монастырь и стану священником». Друзья пропустили это мимо ушей, а в Томе продолжало зреть ставшее спустя год пламенным желание оставить все и последовать за Учителем. Он все глубже раскаивался в своем прошлом и все меньше смысла видел в комфортном и безопасном светском житии. Но двигал им не порыв обесценить себя и свою жизнь, а стремление своей жертвой доказать любовь к Учителю.
Пожертвовать Том намеревался и своей неумолимой тягой к писательству. Но опытные монастырские наставники, и прежде всего аббат Фредерик Данн, от которого молодой послушник получал не только духовное руководство, но и настоящее отеческое тепло, буквально заставили того писать. Еще напутствуя нового послушника о.Фредерик сказал, что его поступки и жизнь обязательно повлияют на остальных и важно, каким будет это влияние. Для Мертона эти слова были пророческими, и повлиял он не только на свой монастырь и орден (по силе воздействия он сравним со св. Бернаром), но и на многих во всем мире.
«Я вижу, что за мной в монастырь проник писатель с его замыслами… эта тень, этот двойникпреследует меня. Он вцепился в меня, как старик в плечи Синдбада...И зовут его Томас Мертон…он встревает в мои молитвы и идет за мной в церковь. Он встает со мной на колени и нашептывет мне что-то на ухо… Этот умелец всегда полон идей. Он подбрасывает мне мысли и сюжеты. Он разменивает на тексты молчание, не давая ему наполниться плодотворным мраком созерцания…  Но хуже всего то, что и мои наставники с ним заодно. Они не гонят его вон, а изгнать его в одиночку я не могу… Может быть, он когда-нибудь убьет меня, выпьет мою кровь… Никто, видимо, не понимает, что один из нас должен умереть... Временами мне… кажется, что мое созерцание обратилось в прах. Кругом же все твердят одно: ‘Писать – тоже твое призвание’». Так в начале 40-х годов писал начинающий монах Людовик о своей писательской тени, носящей оставленное в миру светское имя Томас. Духовный и творческий пути, казалось ему, примирить невозможно: «Поэт погружается в себя, чтобы творить стихи, а монах погружается в Бога, чтобы Тот его сотворил». Обладать Богом или создавать произведения искусства? Это мучительное и ложное противоречие Мертон разрешил спустя несколько лет, опытно пережив, что нет пропасти между природой и благодатью, что созерцание – не какой-то особый вид человеческой деятельности, которому все мешает, а сама жизнь в ее целостности и устремленности к Богу. «Важно жить не для созерцания, а для Бога», - писал он потом, осознав, что о.Людовик (Томас) Мертон – это просто монах, созерцатель, реализующий свои писательские дары.
В первый же год монашества Мертон неожиданно для себя получил от духовника и аббата благословение писать стихи и вести дневник. Стихи печатают отдельным сборником уже в 1943 г. Писал Мертон и по послушанию, хотя и не без рвения. К 1946 году были готовы: новое издание руководства для послушников, жития цистерцианских святых (500 страниц), отдельно – житие матери Берчманс (450 страниц) и св. Lutgarde (200 страниц), переводы западных отцов XII в, история цистерцианского ордена, два сборника собственных стихов. В планах значилось еще 12 книг по истории цистерцианцев и 2 сборника стихов (литургический и мистический). Казалось бы, это так много и почти выше человеческих сил, - ведь Мертона никто не освобождал от общего для всех монахов распорядка труда и молитвы. Об отдельном кабинете не могло быть и речи. В лучшем случае, он со своей машинкой и еще одним братом помещался в каморке рядом с кабинетом аббата. И все же, ничто из перечисленного не было главным предметом его творческого пыла. Примерно в 1944 г. он начал писать автобиографию. «Историю обращения молодого человека, который родился в Европе в семье художников, прошел через университетскую среду, преодолел пропасть коммунизма и милостью Иисуса был приведен в Гефсиманию [краткое название монастыря]», - так он писал руководству ордена, ища благословения на свой труд.
В октябре 1946 года толстая, в 600 страниц, рукопись, содержавшая автобиографию Мертона, пришла к его литературному агенту в Нью-Йорке. Мертон сделал ровно то, к чему влекло его сердце и писательский дар, и ни о каком успехе, а тем более славе, не помышлял. Успех же получился оглушительным, а слава – яркой. В декабре, под Рождество в Гефсиманию пришла телеграмма от издателя, сообщавшая, что рукопись принята. «По крайней мере, с этой книгой мы не потерпим убытка», - так убеждал он директора, рекомендуя рукопись к изданию. Два года ушло на орденскую цензуру и правки. Один из цензоров оказался излишне строг. Он посоветовал Мертону пройти курс английского и потребовал убрать описание его похождений на первом курсе Кембриджа, самые темные страницы жизни Мертона. В 1947 г. Мертон добавил эпилог, а в 1948 г. – приложение о созерцательной жизни в Америке. В июле 1948, незадолго до своей кончины, любимый аббат вручил Мертону первый экземпляр книги, в конце концов названной «Семиярусная гора» (образ взят из Данте). А уже в мае 1949 г. в Гефсиманию приходит 100-тысячный экземпляр. К концу года было продано 200 тысяч и стало ясно, что автобиография монаха превзошла светские бестселлеры. К 1951 г. «Семиярусную гору» выдержала 254 тиража и стала появляться в переводах на разные языки. В середине 50-х Мертон подписал контракт на японское издание книги, которое осуществилось лишь через десять лет и к которому он впервые написал предисловие.
«Семиярусную гору» по праву ставят в один ряд с «Исповедью» блаж. Августина. Это была любимая духовная автобиография папы Иоанна XXIII (того самого, который созвал Второй Ватиканский собор). Секрет ее успеха был не только в том, что она вышла в нужное время, вскоре после окончания Второй мировой войны, когда стали рушиться надежды людей на мирное и светлое будущее и сердцами овладевало отчаяние. Книга, горячо говорившая о вере, конечно, многим помогла обрести надежду. Но не менее важным были и мастерское владение словом, и еще нечто, о чем поведал сам Мертон в предисловии к изданию на японском: «Итак, досточтимый читатель, в этой повести я говорю с тобой не как автор, не как рассказчик, не как мыслитель, не как друг - я говорю, в каком-то смысле, как твое ‘я’. Как это бывает? Не знаю. Но прислушайся, быть может, за моими словами ты расслышишь кого-то еще. Уже не меня, а Того, Кто живет и говорит в нас обоих!» Пожалуй, эти слова раскрывают секрет влияния на людей всех писаний Томаса Мертона. Он пишет из своего опыта и для Бога, а люди, читая его тексты, лучше понимают себя и ощущают присутствие Того, к Кому устремлено сердце автора.
Эпилог «Семиярусной горы», записанный как обращенное к автору слово Господа, оказался пророческим. Мертон предвидит свой монашеский путь и даже свою кончину:
«Я слышу, как Ты говоришь мне:
Я дам тебе то, чего ты жаждешь, и введу тебя в одиночество. Ты пойдешь непостижимым путем, потому что Я хочу, чтобы он был самым кратким. Знай же, что все вокруг вооружится против тебя… Все, чего ты коснешься, будет жечь тебя…  покуда ты не удалишься от всего. Тогда ты останешься совсем один… Радость от сотворенных вещей обернется болью, и ты умрешь для нее и останешься один… Тебя будут хвалить, и ты будешь сгорать от похвал. Тебя будут любить, и любовь смертельно ранит твое сердце… Ты изнеможешь от тяжести даров... Ты познаешь, как сладка молитва, но пресытишься и побежишь прочь... После же всего Я отниму дары, любовь, похвалу, и ты окажешься забыт, брошен, станешь никем. Тогда ты познаешь одиночество, которого жаждал и которое будет плодоносить в душах тех, кого ты никогда не увидишь... Не спрашивай Меня, когда это будет, где и как - на горе, в тюрьме, пустыне, концлагере, больнице или Гефсимании? Это неважно. Не спрашивай, ибо Я не отвечу. Ты увидишь, когда сбудется. Ты вкусишь настоящего одиночества, Моей муки и нищеты, Я возведу тебя к вершинам Моей радости, ты умрешь во Мне и все найдешь в Моей милости, которая… привела тебя из Прад на Бермуды, в Санкт-Антонин, Окэм, Лондон, Кембридж, Рим, Нью-Йорк, Колумбию, Корпус Кристи, колледж св. Бонавентуры, цистерцианский монастырь, к нищим, подвизающимся в Гефсимании…  с тем, чтобы ты стал братом Богу и познал Христа опаленных».
Последняя фраза сбылась буквально. Осенью 1968 г. Мертон впервые надолго выехал из монастыря, чтобы выступить на монашеской конференции в Бангкоке. По дороге он встречался с Далай Ламой, проводил много бесед. 10 декабря утром, ровно в 27-ю годовщину своего прихода в Гефсиманию, он говорил о диалоге между традициями: «это нечестно – сравнивать самое высокое в одной традиции с самым низким в другой». Последние его слова были «а теперь я исчезну». Видимо, он имел в виду дневной отдых, но и они сбылись буквально. Вскоре его нашли в своем бунгало, нагим, лежащим на полу с очень сильным ожогом и злосчастным вентилятором с неисправной проводкой, лежавшим поперек тела. Его Учитель умер на кресте, нагой, словно выставленный напоказ всему спасенному Им миру. Мертон, в каком-то смысле, последовал за ним. Его нагота была символом монашеской и духовной нищеты, а его душа была вся обнажена перед людьми через его писания, ибо он был призван делиться с ними своим опытом.
Вернемся же к о.Людовику Мертону, прославившемуся сразу после выхода его автобиографии. «Семиярусная гора» сразу стала духовной классикой и печатается до сих пор. Все последующие тексты Мертона немедленно улетали в печать. Завидная судьба для любого писателя. Но Мертон оставался нищим монахом. Известность тяготила его и приносила ненужные заботы: теперь он должен был отвечать на многочисленные письма читателей. Его путь лежал совсем не к мирскому успеху. «Наше истинное путешествие внутри. Это возрастание, путь вглубь себя, все большая отдача себя любви и благодати, действующей в наших сердцах», - эти слово можно считать девизом всей его жизни, которая была неразрывно связана с Гефсиманией. «Я очень правильно сделал, что ушел из мира именно в монастырь. Это дало мне перспективу, научило жить. Теперь я должник у всех, кто остался в миру и должен делиться  с ними своей жизнью… я сотворен не для умственной работы , а для молчания и пустоты, ожидания во мраке и принятия целостного и единственного Слова от Бога, еще не  заслоненного тенями». Постепенно в нем примирялись тяга к созерцанию и потребность писать: «Когда я хорошо, во славу Божью, пишу, я и духовно расту… пишущая машинка – очень важная часть моей аскезы». Мертон был устремлен только вперед, его натуре была присуща мощная динамика. Он никогда не застревал в прошлом и очень критично относился к своим писательским достижениям. В середине 50-х он говорил, что не знаком с человеком, написавшим «Семиярусную гору».
Учитывая образ жизни Мертона, можно сказать, что его писательское наследие огромно.  Оно составляет 50 книг, 4000 писем, дневники (пять толстых домов напечатано посмертно, и еще остались неопубликованные), несколько сборников стихов (полная подборка занимает 1000 страниц), бесчисленные рабочие тетради с конспектами прочитанного и заметками, наконец – беседы с монахами, которые он вел 17 лет. Почти все его труды до сих пор переиздаются. И вряд ли они когда-то устареют, потому что писал Мертон о том, что будет волновать людей до тех пор, пока стоит этот мир. Как он успел столько сделать? Однажды он отвечал на этот вопрос одному из своих собратьев: «когда настает мое время, я уже точно знаю, что буду писать». Все объясняют помощь и благословение свыше, его природный дар, необычайная острота и быстрота ума, поразительная способность к сосредоточению (рассказывают, что он мог полтора часа в молитве пролежать ничком на церковном полу). Остается только добавить, как сам Мертон относился к собственному наследию. Однажды он, сославшись на слова Рильке «произведение искусства по-настоящему ценно только тогда, когда оно создано по необходимости», записал в дневнике: «если приложить это к моим книгам – не знаю, можно ли их отнести к произведениям искусства, – то я бы сказал, что по необходимости созданы: Chuang Tzu, Guilty Bystander,  некоторые стихи из Emblems, Philosphy of Solitude (Философия одиночества – издано по-русски в 2008 г.), Sign of Johnas (дневник первых лет монашества), Seven Storey Mountain (Семиярусная гора - автобиография), Thirty Poems (сборник стихов за 1941-43 гг). Это все. Остальное – хлам. В лучшем случае, – журналистика. Но, пожалуй, о Дзен и часть Behavior of Titans я тоже писал ‘по необходимости’». Излишняя самокритичность присуща дневниковому жанру. Ясно, что и не вошедшие в этот список труды - далеко не хлам, но авторская самооценка помогает нам ориентироваться в его творчестве.
Монашеский подвиг давался Мертону очень нелегко, но он достиг настоящей, не напускной, простоты, кротости и смирения. Строгий аббат, которому было очень непросто с насельником, переполненным идеями и планами, говорил: «о.Людовик – мой самый смиренный монах». Все познается в сравнении. Кому-то послушание ничего не стоит, а кто-то, чтобы смириться, должен приложить огромное усилие. Мертон был очень прост в общении и сторонился всякой позы и стилизации. Человеческое он никогда не приносил в жертву фальшивой духовности. Орденское начальство запретило ему подписывать свои книги монашеским именем Людовик, равно как давать издателям свои фото. Читатели знали его только по светскому имени Томас и, соответственно, понятия не имели, как он выглядит.  Послушники же, приходившие в Гефсиманию, понятно, первым делом хотели найти знаменитого духовного писателя Томаса Мертона, и часто по целому месяцу (это не преувеличение), не могли этого сделать. Последним, кто на вид походил на автора глубоких текстов о созерцании, был о.Людовик. Это очень красноречивый факт. Вот что вспоминает о Мертоне один из его послушников, который потом читал псалтирь на его погребении, а еще позже стал православным священником: «При нашей первой встрече, состоявшейся в декабре 1958 г., я был поражен явно ощущавшейся в нем глубокой переменой ума (metanoia) и смирением. Он тогда сказал мне: ‘… я достиг ступени, когда я уверен, что ничего не знаю о духовной жизни’». Мертон был первым из духовников, который просил своих послушников не вставать перед ним на колени, когда те просят благословения. О красоте его духа ярко свидетельствуют его письма.
Событийно жизнь Мертона в монастыре очень бедна. В 1949 г. он был рукоположен в священники. В 1951 г. он охотно взялся за свое новое монастырское послушание – готовить монахов к священству. В тот же год он принял американское гражданство. В 1955 г. он был поставлен главным наставником послушников. В 1965 г. любимый «дядюшка Людовик» покинул своих подопечных и переселился, наконец, в отдельный домик в полумиле от монастыря, чтобы жить уединенно. Сбылась его давняя мечта. Только раз в день он должен был покидать свой скит, чтобы отслужить мессу и принять теплую пищу. По воскресенья он все еще проводил с монахами беседы на выбранные им самим темы. В 1968 г. к его домику пристроили часовню, и он появлялся в монастыре только раз в неделю, для беседы. Наконец, в декабре 1968 он погиб во время своей поездки в Азию.
Главным, конечно, был тот внутренний путь, который он прошел. В 1946 г. он писал: «по милости Божьей, я легко забыл о мире, едва его покинув, и никогда не хотел вернуться назад». Но в нем росло состраданию к миру, который теперь не имел над ним прежней власти. Он постепенно начал понимать, что монах – это не тот, кто, отгородившись от всего, отстраненно молится о спасении грешников. Мир имеет свое место в сердце монаха. «Он понес наши болезни» - сказано в пророчестве о Христе. «Им [монахом] движет не горечь или досада, а жалость ко всей вселенной, преданность человечеству. Он бежит в целительное молчание пустыни, в нищету и безвестность не для того, чтобы проповедовать другим, а для того, чтобы в себе залечить раны всего мира», - писал Мертон о своем призвании в «Философии одиночества».
В 1948 г. Мертон был приставлен переводчиком к генералу ордена, приехавшему из Франции. После поездки в Луивиль, ближайший (в 100 км от монастыря) крупный город штата Кентукки, он писал: «Мне было любопытно, как я отреагирую на встречу с этим злым миром. Мы встретились, я и увидел, что мир не так уж зол. Видимо, я проецировал на него мои собственные изъяны и потому так его ненавидел. Теперь же, напротив, я подметил, что во мне поднимается глубокое и безмолвное сострадание». Это сострадание росло в нем, когда, начиная с 1955 г., он много общался со своими послушниками. Наконец, в марте 1958 г. Мертон в очередной раз отправился в Луивиль, где он лечился от одолевавших его болезней. Там, стоя на оживленной площади, он вдруг увидел Божью славу, почивающую на толпящихся вокруг людях, сияющий в них сквозь оболочку повседневности образ Божий. На следующий день он описал свой опыт  в дневнике:
«В Луивиле, на перекрестке Четвертой и Ореховой, в самом центре торгового района, я вдруг понял, что люблю всех этих людей, что они - мои, а я принадлежу им, что они – не чужие, хотя и совершенно разные, что мы не отчуждены друг от друга. Я словно пробудился от сна, где жил сам по себе, отделённый от всех, в особом мире, где царят отречение и мнимая святость. Нельзя быть святым, живя отдельно от других. Это - сон, иллюзия... Я чуть было не засмеялся от радости. Какое облегчение, какое счастье - освободиться от мнимых различий! ... Как хорошо быть одним из людей, хотя род человеческий занимается всякой чепухой и делает страшные ошибки. А всё-таки Сам Бог прославил его, став человеком. Я - один из людей! Подумать только, такая заурядная мысль потрясла меня, словно выигрыш на каких-то космических бегах... Людям никак не расскажешь, что они светятся, как солнце... Чужих нет!... Если бы мы только всё время видели друг друга, прекратились бы войны, ушли ненависть, жестокость, алчность... Нам было бы трудно не упасть друг перед другом на колени... Врата небесные - повсюду».
Познав единство Христа с человеческим родом, Мертон стал писать иначе. Он опытно убедился в том, что все люди едины во Христе, и через это открыл для себя общественное измерение христианства и монашеского призвания. Ведь и на Страшном суде с нас, по слову Иисуса, спросится только одно: сделали ли мы добро «одному из сих меньших» (Мф. 25:45). Почему же мы не исполняем заповедь Христа и не любим ближних, как Он нас любит? Мертон пишет: «Корень войны – страх». Но страх – это и корень насилия и несправедливости. Вслед за почитаемым им Ганди, Мертон был уверен, на земле не будет мира, пока люди не опомнятся и не придут в себя. «Прийти в себя» - значит обрести ум Христов, освободиться от страха, насилия и несправедливости. Понимая это, Мертон стал больше писать о расизме, ненасилии, ядерном оружии и войне во Вьетнаме. Он много переписывался с теми, кто был вовлечен в миротворчество. Спустя какое-то время глава ордена запретил ему публиковать свои заметки о войне. Тот подчинился, но продолжал рассылать свои тексты друзьям.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments